К 0 М М Е Р Ч Е С К 0 Е     К Л А Д Б И Щ Е

Я брел по кольцевой автодороге - Дороге Смерти, как все её охотно называют. Сухой, безжизненный октябрь вздымал вихрем пыль с обочины от пролетавших с рёвом, болтавших задами трейлеров, жутких КАМАЗ'ов, рефрижераторов, гневно сопящих дизелями легковых иномарок. Этот вихрь иногда подносил меня чуть не к самым колёсам. Обочина, вовсе небезопасная, была где с водой, где запеклась рубцами грязи съезжавших в сторону грузовиков. А я всё искал проклятую развилку, где должен был стоять рекламный щит с каким-то "ИНТЕР—БАНКОМ", его надо было сфотографировать для фирмы и скорей уносить ноги вглубь города, подальше от Смерти.

По пути - кажется, 66-и или 68-й километр, там же все сохранившиеся вешки или переломаны, или цифири висят вниз головой — мне встретился узкий шоссейный отвод, наружу, но с гаишным кирпичом над ним: въезд запрещён. Чьи-то дачи прятались от взоров. И бор сосновый тут простирался отменный. А что — может, пронесёт и хоть через забор, а гляну, как живут "уважаемые люди". Ох, эта писательская жилка — в каждую жопу заглянуть. Пешего могут и не тронуть, хотя, говорят, в заповедных зонах нынче легко подстреливают любопытных. Вдруг бор расступился, открылась также, как и дорога, асфальтированная площадь-поляна и прямо на меня глянул могучий, трёхметровый чугунный забор, врата с узорной вязью над ними и длинная вы­веска богатым золотым эльзевиром по чёрному фону:

«КОММЕРЧЕСКОЕ  КЛАДБИЩЕ
             "
Memento"

       Холдинговой компании "Гробус"»

    Боже, пантеонов—некрополей, с такими шикарными названиями и непонятными, устрашающими владельцами не имели даже наши почившие скромные вожди.

Ну что такое та же Новодевичка без приличного имени? Или жалкий, кирпич в кремлёвской стене? Вот это – название! Н-да, любопытная юдоль скорби, на которую я наткнулся совершенно случайно.

Уже перед входом было оригинально: на невысоком постаменте дева-душа в натуральную величину горестно обнимала урну с прахом; с дру­гой же стороны бронзовый ангел Смерти: с крылами, напоминающими щи­ты, грозно указывал, мечом (или крестом?) туда, за отраду, он весь блистал, как молния.  Видите: дорога Смерти куда приводит?

А между этими символами из гипса и металлав беспорядке, как у себя во дворе, расползлись «мерседесы», «шевролеты», «понтиаки», «ягуары» — благородных форм и расцветок и тысяч человеческих жизней стоимости. За их дымчатыми окнами покуривали шоферы и пассажиры. Некоторые же прохаживались, чего-то явно ожидая, и это были все очень богатые люди — я нагляделся на них у офиса «Микродин». И эти марки машин мне разъяснили там скучающие шоферы и пассажиры Радостная мысль возникла: уж не очередные ли похороны ожидаются, такой праздник непременно надо увидеть, какая поэма родится под моим пером!

Врата были приоткрыты, но возле дежурили два молодца: один в кожаной куртке и с бородой, другой без бороды, но в каком-то особом комбинезоне — то ли диверсант, то ли чья-то очень прочная охрана, во всяком случае под комбинезоном угадывался панцырь. Глаза у обоих были строгие и как бы не от мира сего. Я приблизился.

— В чём проблемы? — сонно спросил кожаный, в бороде.

—Туда хочу… — отвечал как можно простодушней я.

—А зачем?

—Но это же кладбище...                                  

- Ну и что? Ты же прочёл, наверно, надпись «коммерческое»?

- Но так ведь это-то и интересно. Какая красота, какие пропилеи, и эти фигуры! Я ведь немножко архитектор....

- Из газеты? - спросил в свою очередь комбинезон.

—Что вы, я так сам по себе. Можно войти?
Чувствуется, я их расплавил своим простодушием.

-         Вообще-то полагается пропуск. В сумке что?

-         Фотоаппарат, кормильцы, не пистолет. Вот, глядите. Просто я

по МКАД для фирмы "Микродин" снимал места для предполагаемых рек­ламных щитов, их агенство этим занимается, а я у них в штате, да вот забрёл сюда. А я очень люблю кладбища.

Они рассмеялись, а комбинезон отошёл со словами: "Да пускай, Лёха, пройдёт мужик. Только не фотографировать."

—Ты слышал? - очень строго спросил, меня кожаный! — Но там есть сторожа. Посмотри и — назад.

Они годились мне в дети, а разговор сразу на "ты". Впрочем, что ж, вся моя жизнь прошла в унижениях, я привык, я не удивлюсь, если на неловкое моё замечание милиционер даст мне в глаз, и это даже лучше, чем если в сердцах пристрелит.

Вдруг охранники распахнули врата и вместе со мною въехала роскошная голубая "Испано-сюиза" — ретро 30-ых годов, но то ли прек­расно реставрированная, то ли уж теперь такие, делают капризникам по спецзаказу. Какая прелесть, длиннющий капот с двенадцатью цилиндрами, крылья, ступени, никель фар, какая то фигурка на капоте, верх – фаэтон! Невольно вспомнишь романс Вертинского про это чудо. А чудо, нежно шурша гравием, уплыло в правую аллею, туда, где вид­нелся чей-то жёлтенький склеп-часовня. Кто же это такой пожаловал, если машины сюда, кроме, очевидно, гробовозок, не допускаются?

     Итак, я пошёл наугад, по центральной аллее, обсаженной великолепными  лиственницами и кое-где нежными березками, теперь уже желтенькими. Как же здесь свободно, вольно, ухоженно. Запах от окружающего. Это – по всем признакам – довольно размашистое кладбище соснового бора! Как вспомнишь заросшее до небес чёрными продгнившими клёнами и тополями Ваганьково с его оградами-кроватями, сидящими друг на друге и где каждая гранитная голова или часовенка-надгробие об­гажены воронами - куда там! Ох, эти ограды... Это всё появилось в советское время у бедноты, чтоб хоть здесь отстоять свою последнюю  квартиру, на которую и тут покушались богатые совслужащие, и сколько, без ухода, было нахально занято чужими. Я вон своим родным поставил мерзкую, как в зверинце, решётку, ибо уже покушались - как же, трёхкомнатная квартира, три могилы рядом, это большая роскошь. На Ваганькове — я ещё чуть продолжу тему, раз пришлось — ложились и ложатся отцы на дедов, внуки на отцов, тут же впихнут племянников, и глядишь: на могильном камне фамилий как, бывало, на дверях коммунальных квартир - кому сколько звонить раз. Цельный переполненный   город-некрополь.

    А тут... А здесь.... Нет, это просто Пер-Лашез или Сент-Жейев- дю буа. Могилы раскиданы привольно, к ним по английскому газону ведут тропки, никаких оград, а только цветники с парапетами или лёгкими цепями на взгорке. И — камни, стеллы /я знаю, что "стела" пишется через одну "л", но я так люблю это слово, что произношу его даже через три "л"; помните: "Стелла, ты недаром зовёшься звездой голубой!.."/, фигуры, отдельно лежащие на камнях головы или бюсты на узких постаментах. И всё - гранит, габбро, диабаз, чуть ли не обсидиан. Ёлки-моталки, да куда там партийной Девичке!

Я шагнул к первой могиле - двухметровой стелле из полированного гранита, верх- в виде Эльбруса из грубого камня, вся эта махи­на, на фундаменте со ступенями и цепями вокруг цветника. Шагами об­мерил: ого, четыре на четыре. Два выгравированных портрета, два кавказские близнеца - судя по датам — двадцатипятилетние обалдуи. Элегическая надпись-вопрос:

"ГОГИ И ЗАЗА, КАК ЖИТЬ  БЕЗ   ВАС?..

Мама, братья, друзья"

 

Как жить? Как жили - хорошо. Значит, там ещё братья, да и мама конечно, давно осели в Москве, торгуют, стреляют, и, значит, этих всех тоже надо сюда укладывать. Значит, стелла будет шире или две, и займут целую площадь. Незамедлительно я щёлкнул "ТОГИ И ЗАЗУ", присел на парапет покурить. Почему этот тёмный, мир так любит бе­резки? Ах, да, конечно же, Есенин, Русь... И не стихи его даже, несчастного, а легенды: свой, открытый каждому, пьяница, хулиган, безумно богатая жена-американка, висельник — о, это так красиво!

 

И тут возникло некое существо, очень оригинальный субъект: тело держалось на слабых ножках, как бы на руках, этакий Квазимодо, зато руки, ручища - настоящие ноги, длинные, и сильные, не ладони, а подошвы с короткими большими пальцпми, как у антропоидов, а безволосое лицо в лыжной шапочке как-то особенно улыбалось. Знаете, когда си­дишь на унитаза и стул хороший, то улыбаешься вот такой неосознанно-доброй улыбкой. Весь как-то особенно изгибаясь в стороны, сочленяясь и размахивая руками, он вынырнул, из-за стеллы (как же я его не заметил? просто Карацупа) и лукаво спросил, дохнув живым спиртом:

— Фотогдафидуем? ("р" у него были как "д").

— Родной, сорвалось, ни могу без  этого. Вон собачий сикает — я и её. Ты сторож местный?

—Ада. Смотдитель. Закудить не найдется? Аппадат-то "Зенит"?
  - Так точно. Отец, но всё-таки ничего, если я поснимаю, а, тихо так? И — никому ничего не покажу, только для себя. Ведь я вольтерьянец. А тут так все оригинально, прямо-таки рука тянется к зат­вору.

— А скока дашь?
Ну и хватка, у него!
    — Да... как обойду все — пять долларов.

—Годится. Я тебе могу кое-что объяснить. Но не всё, есть и военная тайна, - он многозначно пошлёпал себя лапами по хилым коленкам в джинсиках, какие я у себя кладу под дверь заместо тряпки.

Этот шкет особо не приставал, валёхался за мною, иногда куда-то пропадал, снова возникал, как из-под земли.

— Эти надгробия-часовенки, — заметил я, - где-то я видал. Не с Немецкого ли они кладбища? И ангел с подломанным крылом... И вон то распятие на белом камушке... Палец на отсечение – это с Ваганьково, 26-й участок.

— Что ж делать, бесхозы, бесхозы.

- Ну ладно, - заключил, я в некотором сумнении, — хоть не пропали, в дело пошли. Тоже вроде как мертвые души.
   
— Но ты их не снимешь, — заключил и он. 

 Естественно. Но... как-нибудь, когда ты отлучишься... я их - того, щёлкну, мы потом покажем где-нибудь, этот документ-монумент.  

 Какие всё значительные, благородные лица, каменные головы-бюсты, и никаких дешевеньких фото на овальных блюдечках, чинно, дорого достойно. И всё ж впечатление, что это — не  те лица. То есть они как бы и те, похожие наверное, на покойников, но - убавлены им годы, они очень молодые, увеличены лбы, подозрительно аристократичны черты и добры глаза. Ой, вряд ли...

Генерал-лейтенант милиции: в фуражке, с орденами и усами; гра­вер даже сделал ему заслуженные седые виски, а все ж не тянет на такой высокий чин молодое лицо, и задумчивостью он больше глядит виолончелистом:

"ТЫ НЕ УСПЕЛ ПРОЖИТЬ СВОЙ СРОК, ЛЮБИМЫЙ,
И ПАЛ В БОЮ, ХРАНЯ СВЯТУЮ ЧЕСТЬ, СЕБЯ ГУБЯ.
НЕ ПРОХОДИ СПОКОЙНО, ПОДСУДИМЫЙ,
ВСТАНЬ НА КОЛЕНИ – ОН ЛЮБИЛ ТЕБЯ."

Да, и мне хочется пасть на колени и целовать бордюр. Может, я тоже стану подсудимыми А в каком бою ты пал, генерал? Или в кабинете пристрелили тебя свои, что-то не поделив?

Вот зорко щурится полковник с бородкой, погибший в Чечне. Тоже внутренние  войска, милиция. Правда, бородок я у них не видал. А ря­дом - как раз и подсудимый. Опять могучая стелла из благородного габбро, на ней улыбающийся профиль пахана о воловьими жилами на шее. В верхнем углу крестик, и почему-то католический. Наискось, письмом идут строчки, из популярной их песни:

"БРАТВА, НЕ СТРЕЛЯЙТЕ ДРУГ В ДРУГА,
НАМ НЕЧЕГО В ЖИЗНИ ДЕЛИТЬ,

ЗА КРУГЛЫМ СТОЛОМ ПОЗАБУДЕМ ОБИДЫ,
ВЕДЬ ВСЕМ ТЯЖЕЛО ДРУЗЕЙ ХОРОНИТЬ..."

МИША-КАРАТЭ. 1962 -1994 г.г.

Уровень поэзии -  мощный, ямбический, и даже что-то христианское слышится: "позабудем обиды." Ну, конечно, как же их помнить, если работаете стаей, и чего делить, если все эти хлоп­чики, братаны, други, мужики, авторитеты всё — и наше, и ваше - переделили в начале 90-ых годов? А между собой - это уже смертель­но, ни к чему, не улыбнётся живой улыбкой этот чудесный Мишка.

Итак, снимем, их вместе: правоохранительные органы и пахан. Охотники и дичь. Или даже наоборот.

Я углублялся в неподвижный хоровод "уважаемых людей", они улы­бались  и  попугивали меня, а я их привольно щёлкал: ряд в перспек­тиве, группами, поодиночке, с берёзками, с тепличными орхидеями и  валами гладиолусов на цветниках. И все - "павшие в бою". Или "на боевом посту". А когда у нас Родина была без героев?

Но вот изысканное надгробие: громадный ангел (опять ангел! и вроде того, что у кладбищенских врат) приосенил крылами бюст на высоком узком постаменте: крепкая башка, плечи грузчика, глаза бешенные:

    ВИТАЛИЙ ОЛЕГОВИЧ БРЫХАЛОВ

генеральный директор ТОО "МУТАНТ"

Род. 17.XI.1940. Погиб в день путча 4.Х.1993.

 ПОМНИМ, СКОРБИМ, ЛЮБИМ...

Однако...   
   Тут возник мой куда-то пропадавший Вергилий.
—Он погиб как — как нападающий или защитник?  
—Конечно, как нападающий. За Конституции пал.

Вот, значит, кто крушил и топтал несчастных москвичей.

— И сколько ж примерно стоит такая композиция, как думаешь?
— Много додадов, много додадов, — уклончиво отвечал он. — Тыси, десятки тысь (он, оказывается, и "щ" не выговаривал).  

—Во какая красота! Есть же и новые Праксители.  

И я сфотографировал это чудо и в лоб, и сбоку, и сзади.

—Кстати, вон тот мужик, нападающий, лежит уже два года, так дав­но ли ваш Пер-Лашез существует?

— С девяносто втодого. 25 гектадов отмахали, половина уж занята, а там ещё запасное поле, но пока отец Стефаний овощ там дазводит, он у нас лютый, агдадий, ходоший поп.

-О, так  и церква тут есть?

-А вон кдест, видишь.

Точно, за дальними соснами, просверкивала верхушка небольшой, видимо, церковки. Ничего, скоро, дойдём.

Лежачая плита. Банкир. Личный как бы росчерк-роспись — как на бухгалтерских документах

САША МОГИЛЬНЫЙ - МИХАЙЛОВ                    

Кредит-банк и друзья

Портрета нет. Почему? И почему это они все без отчества: Миша,

Саша, Вова... Как в зоне. Впрочем, это зона Смерти.

-Как — его? - спросил я у смотрителя.

-В "медседесе" взодвали. Недавно.

- "Крыша" наехала?

-А... вдоде того. Поддобности неизвестны.

-Да уж, наверно, такими миллионами ворочал. А это какая прелесть! - беломраморная женщина по пояс, оперлась задумчиво локтем о столбик, по подножию идёт информация:  

НОВОДВОРСКАЯ ЗИНАИДА АЛЬФОНСОВНА
             Если б ты знала, родная...
                   любящий муж и дети

- Отец, а что она должна была знать? Не знаешь? Наверно, краси­во умерла: подушкой задушили; ещё лучше, если телохранитель. Где работала-то?

Смотритель почесал как бы ногой за ухом.

-Какой-то фонд. То ли детский, то ли слепых. Точно не знаю.

-Эх, ты, "не знаю", а должон знать. Фонды - оне....

Всё-таки какие приятные, домашние: эпитафии. "Родная..." На Не­мецком я тоже видел столб с женщиной (блюдечко-портрет), на кото­ром был просто душевный вопль: "ЗАЧЕМ?..." Или муж или любовник. О, эта лапидарность много стоит! Мне бы, мечталось бы, хорошо если б написали так: "КУДА ТЫ, ВОВА ?.."

Я б под землёй постукивал в гроб кулачком: "ТУДА, КУДА НАДО, ЗАСРАНЦЫ!"

А вообще—то мне уже порядком надоел этот паноптикум. И хоть бы  кто-нибудь умер из-за того, что отдал последнюю корочку хлеба голо­дной бабушке. Или отдал сто долларов безногому мальчику в метро на колясочке,  которого вижу уже второй год.

- Значит, как я понял, эта половина — правоохранительные орга­ны, коммерция и рэкет, а та половина, вот где по боковой аллее про­ехала "испано-сюиза", там-то кто?                            

-Администдация. Пдефекты, супдефекты, ещё там дазные. А это, кстати, пдефект и пдиехал с этим — адтистом — знаешь? ну котодый паёт и падик-носит, самый известный. Ну?

-А-а-а! - догадался я. — Ишь ты. А чего они, - походоны, что ль, кого? (бляханьки, я сам начал, говорите вместо "р" — "д"!)

- Супдефекта. Ну, ты иди дальше чедез сосняк, вон, по забоду, а я кой-куда отлучусь. Там будет поле отца Стефания.

«Поле отца Стефания». Это как «Земля Франца Иосифа». Феодал!

Я вышел из сосняка у последнего ряда могил и поле, ширь, солнце открылись мне, как рай, после угрюмой, хотя и завораживающей преис­подней. Бледно-голубое, шёлковое небо без облаков. Ещё звенели какие то неотлетевшие октябрьские птички. Далеко, в конце поля темнел прерванный кладбищем бор, а к нему тянулись длинные гряды с усохшими плетьми огурцов, другие, взрытые, с бурой и зелёной ботвой — картошка, морковь, свёкла. Всё чисто убрано, да вон трактор с полной телегой пробирается — наверняка навоз; отец Стефаний, которого я еще не видел, уже заботливо закладывает его под зиму. Справа по дорожке кто-то едет на лошадке. Мир, благодать, жизнь! Впрочем, скоро здесь проляжет Божья нива, и даже очень скоро, нынче много стреляют. Но год-то сей огород, ещё выдержит, и крестьянин, окончивший семи­нарию, не может спокойно, смотреть на безработную землю.

-А что это вон там, вдали, за барак, не теплицы ли? -

спросил, я у моего Виргилия, снова возникшего как бы из земли. Люди, имеющие дело с мертвецами, я заметил, приобретают свойства духов, они вообще очень таинственны и этим страшны.

-Это не бадак, а поминальный дестодан "НЕ ДЫДАЙ".

-О! Вон даже как. И наверняка, там подают блины с чёрной ик­рой, а в нумерах проститутки в чёрных чулках и чёрных же лифчиках обслуживают печально- и медленно...

Он рассмеялся.

-Нет, этого там нет, а обеды, пдавда, замечательные. Тут как-то очень богато поминал одного человека Михалков. Даже пели.
Теперь я рассмеялся:

- Неужели цыгане? Слушай, ну а как же поп-то, со всем этим хозяйством  управляется, ему ж служить надо во храме? Но, наверное, есть управляющий, бурмистр, крестьяне, и он их порет на конюшне за плохую работу.

-         Всё есть у нашего Стефания. Он ходоший, надёжный человек, имеет вход прямо к ... т у д а, а даньше-то он служил по тюдьмам, у него все сознавались. Ну, в хдам-то пойдешь?

-         Пошли, Вергилий, пошли.

Все, всё-таки этот краб полюбил меня. Только б не придушил напоследок вон в тех кустах. Мы пошли обратно среди могил и тут я увидел первого, после нас, живого человека: какая-то немолодая да­ма в богатом свободном пальто укладывала цветы ж подножию бюста кавказского человека царственной наружности. Я сплюнул. Опять: "ЛЮБИМОМУ АВТАНДИЛУ..."

Вот он, храм Божий — белоснежная церковка без колокольни сияла на поляне среди, огромной, черной, жужжащей толпы. Как и у того склепа, колонии портиков, горячая медь (ещё не золотили) крыши и купала, стрельчатые; окошки барабана и луковка: с огненным крестом Что-то подобное я видел в Кускове — как бы домашняя церковь Шереметьева. Эх, сфотографировать бы её, но толпа...

Много стояло чернокостюмных людей со щеками и огромными букетами цветов в руках, а для некоторых цветы держали их коротко стриженные охранники Господа стояли группами по-трое, по-четверо, как бы кланами: скорбно, глядели в землю. Кто-то умер очень важный для них. А черноту штатских оживляли, как цветы, крас­ные околыши фуражек и лампасы военных и милицейских генералов, а также немало женщины — лишь на головы накинуты, чёрные кружевные платочки, а так все и в белом, и в красном, и в синем, и поря­дочно среди них известных актрис, правда, уже старых. Я стоял под деревом, не был заметен, а их видел отлично. Поиграли при старом режиме, отлично устроились при новом, быстро полюбив президента.

Слышен разговор ближайшего клана уважаемых людей: "Кто же стрелял?" - "Важнее, чья группировка могла быть, но я уверен - одна из двух - или БОБОН, или  КАЛИНА." - "Куда смотрит Ерин, его пора снимать!" - "Сволочи, такого человека..." - "Ты, генерал, блядь, чтоб через неделю мы всё знали, иначе вдова получит твою голову в фура­жке!" — "Если БОБОН - буду своими пальцами разрывать на части!"

Вдруг все встрепенулись. Из аллеи мимо "испано-сюизы" потек траурный поезд: впереди двое несли крышку изумительного гроба красного дерева, за ними шестеро в смокингах  и белых перчат­ках (??) влекли на плечах самый гроб с покойником, нос которого единственным предметом торчал из вороха парчи и кружев, а уж за  ними шли венки, венки, опять цветы – целый сад надвигался на толпу уже создавшую коридор для прохода к церковным ступеням. Там на что-то гроб поставили и стали заваливать покойника цветьём. Затем двери храма открылись широко и гроб понесли, внутрь. Не все смогли ту­да войти, только самые достойные, многие же остались на улице, ожидая конца отпевания.

В ожидании, когда, панихида кончится и гроб отнесут к его яме, где будут говориться премиальные речи, я пошёл отдохнуть в правую, «административную» часть кладбища, заодно глянуть на склеп. Здесь преобладал ельник из питомника, но всё те же ужасные портреты и каменные головы, хотя в количестве гораздо меньшем - не так уж много у нас муниципалов, префектов, думцев. То есть их, конечно, мно­го, не убивают пока ещё недостаточно. Дошёл, до склепа - прекрасный новодел, совсем свежий, даже заглянул в дохнувшую хладом дверь, но увы, тут еще не положили, родоначальника, пращура будущих жильцов, а появившийся (вот, гад, никак не отстанет!) мой спутник пояснил:

-Это для мэда. Слушай, ты так пдопадёшь, а додады-?

-Да будут доллары, дай мне бутербродик с сыром докушать, по­сидеть, отдохнуть, ноги не ходят. На, закури лучше. Я ж не ухожу, всё ж надеюсь попасть на конец отпевания, увидеть твоего потрясающего архиепископа.

-Да он пдосто пдотое... как это?

-Да-а, с твоей фифцией хрен выговоришь — протоиерей..

-Во-во.

-Порточки у тебя какие плохонькие, бедный, что ль?

-Што ты, я вечедом оденусь ещё так, упакуюсь и - в "Адлекино".

- Ничего себе! Деньга у тебя шуршит, баксы эти проклятые.

-А чой-то ты их так - пдоклятые?

-Да нет, это я так. Я ж сказал, что я вольтерьянец. Ну, пошли Стефанию-то: представишь, может, али как?

-Там видно будет. Да где его подловишь: у гдоба скока даботы, а потом лития у могилы.

У паперти группкой стояло несколько, знакомых дам — конечно, по телевидению: полногрудая, чернобровая бабища с двойной фамилией, о-очень шустрая подруга одного русского мастера, ни года, по сути, не остававшаяся вдовой после его смерти; жабообразное  существо, го­ворящее как по-печатному и со всасыванием воздуха; бывшая думка, мужеподобная, с лицом овцы; и ещё одна — но эта уже из области мюзик-холла, я видел её только голой и здесь странно было видеть на ней пальто до земли, впрочем, с разрезами, через которые светился срам.
      И тут вдруг из церкви выплыло золочёное видение, прямо какое-сияние в парчёвой ризе, папской митре- с драгоценными каменьями, и  крестом на брюхе, равным тому, что на маковке, величаво стекало по ступеням прямо ко мне. Конечно, это и был отец Стефаний. Роскошные, женские кудри по плечам.  Атлетическая фигура. Из рукавов ризы выглядывали не мягкие руки священнослужителя, а волосатые, кулаки. А глаза на мощном, слишком мощном лице — карие с золотом - просто ис­требительные глаза, пронзали всех и каждого. Да-а, на испо­ведь к такому на пойдёшь, а — поползёшь. Очень может быть, что к семинарскому образованию он когда-то прибавлял и образование спор­тивных залов. Видимо, главная часть отпевания закончилась и он вышел к кому-то нужному, важному перед последней литией.

 Тут как раз ударили колокола в  п е р е б о р: маленький — раз, средний - раз, большой - раз, и - все вместе. Затем короткий трез­вон и снова  п е р е б о р. Великолепно!

Хоть и упала душа моя в пятки, при виде такой грозной мощи, но всё ж я нырнул к его длани для благословения, а он инстинктивно, по привычке, протянул разжатый кулак к моим губам:

— Благословите, отче Стафанус.

Он остановился, изумлённый, и сложно посмотрел на меня, но тут же черканул в воздухе над моей макушкой. Я сунулся к церковным дверям, но он удержал меня:

- Куда? - прорычал он. - Спецпропуск!

—А... разве в церковь нужен спецпропуск, отче?

— Сюда — да, — он очень подозрительно глядел на меня, и был прав. Тут я быстро утвердился в своей давней мысли, что скоро, будут брать плату за вход в храмы, к тому идёт. Спорить, однако, ему было неудобно, да и  те дамы уже к нам приближались.

    - Верующий? - спросил он опять грозно. — Крест носишь? Я с готовностью распахнул рубаху и запел что-то жалостное: что, вот, мол, сирота я, ночую в канавах, правая нога - протез.... но так хочется дом Христов посетить, отмолить...

     - Нет, - снова рыкнул он и уже отвернулся было уходить (и опять он был прав, ибо опасность во мне была, я мог, например, войдя во храм властно приказать покойнику: "Лазарь, тебе говорю, встань и иди вон!" и кто знает...), но тут вмешалась чернобровая вдовица; ощеривая зубы с диастемой, она нежно просила за меня: "Пустите его отче Стефаний, он убогий", и я благодарно улыбнулся ей. Не тут-то было. Поп крепко придержал, меня за живот и дал знак кому-то, по­дойти - видимо, чтобы увести и тихо надавать пиздюлей. Лезет рвань всякая…

Но в третий раз я посунулся к Стефанию и о с о б е н н о  глянул в его золотистые глаза василиска:

-Тихо.  Я-от КУРКУЛИСА. В четверг велено отпевать СЛЕПОГО. Вчера убили "солнцевцы". В среду САЛТУК принесёт тебе пять штук "зелёных". И чтоб могила была готова. У тебя "шевролет"? Будет "порше" ручной сборки. Всё. Я сказал.

       Я нанёс точный удар. И не моими устами это было сказано, а... свыше. Как получилось сие, не знаю, но кардинал стал как бы ниже ростом, склонив голову в митре, он всё внимательно выслушал, а затем согласно кивнул головой. Он понимал деловой разговор. Но он три-раза был прав, а четвертый — нет. И вот я уже уверенно, даже чуть расслабленно... как власть имеющий, вошёл в притвор. Но здесь мне и пришлось остаться — господа забили крошечный храм до отка­зу. А так хотелось взглянуть на мёртвого Лазаря и даже воскресить его. Но ведь и кости мне могли переломать изрядно - наверняка бы­ли здесь и убийцы.

     Духота. Треск свечей. Сверкающие огоньки в десятках любопыт­ных глаз. По низко  нависшим сводам летают и трубят свеженькие ан­гелы. Всё-таки новодел, новопись, как-то не того... Впрочем, есть и тёмные, намоленные иконы по стенам - чей-то дар. Снова ударили п е р е б о р  и женские голоса взлетели ввысь: "И Мне последовавшие верою приидите, насладитеся, яже уготовах вам почестей и венцов небесных..." (Всё, один уже насладился). Возник просочившийся откуда-то из другой двери отец Стефаний помахал кадилом и заканчи­вал погребальную службу: "Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего Лазаря..."' (Как я угадал!' покойник, точно был Лазарем, супрефект-то) "Аллилуйя, алиллуйя, слава Тебе, Господи!"  Да, слава Богу, что ещё одного Лазаря не стало. А сколько их... Вот только почему в пра­вославной церкви? Ах, это же теперь так модно, это прилично, власть полюбила церковь, взяла её в дружеские железные объятия.

      Ну хватит, пора уходить, обратное отнесение и опущение тела яму мне уже не   выдержать, да и мало ли что ещё может приключиться - вон как посматривают на  меня эти страшные, люди в длинных паль­то до пят. А тут ещё подскочил мой назойливый руконогий страж:

- Додады!

- Опять... Ну, давай хоть в аллейку зайдём, а ту, вон какие сто­ят, я их боюся. Чего ж ты, кстати, попу-то меня не представил, уж работай до конца.

- Так ты вон как сам лихо устдоился, ишь как пдоскочил. А чего ты ему там доводил, что ему как будто по яйцам дали?

- Моё дело, но ты не помог, я имею право вычесть. Ладно, дам я тебе "дододы" (мы уже порядочно прошли и скоро ворота). Кстати, на этой банкноте - ну, пять долларов-то - кто там, Линкольн или Вашингтон?

Он остановился и нехорошо смотрел, на меня.

- Точно, точно, — говорил я, вырывая листок из блокнота и беря ручку,— там Вашингтон. Такой генерал с буклями. Вот... вот... и вот так... Готово. Ах, да, номинал, номинал-то забыл. - И вокруг генерала написал несколько, раз "фиф долларс". Годится? Ну, отец, ну подумай сам, откуда у такого, как я, доллары? Ты посмотри, во что я едет. Я и сплю не раздеваясь, на чердаке, и ни одного доллара в жизни не держал в руках.

       Боже, какие у него глаза!

— Сейчас пдинесу дужьё, — пообещал он. - Сволочь!

—Ни в коем случае! — вскричал я. — И не сволочь. Меня нельзя убивать. Богородица не простит. Прощай, родной...
       И я почти пробежал к воротам.

— Нагляделся? - добродушно спросили охранники.

—О, никогда не забуду, это был сон золотой!

На окружной дороге, стоял гаишник с машиной. Я спросил, где такая-то развилка и такой-то щит. Он показал: оказывается, я все-то не дошёл с полкилометра...

— На "коммерческом" был? — спросил он с уважением.

Memento mori. Так точно, командир.

 

В.М. Галкин.
4 нояб.1995 г.