ЛИТО - литературное объединение Эдмунда Иодковского 

Содержание страницы

Историческая справка
Текущие проекты
Последние новости
Биографическая информация
Воспоминания о ЛИТО

   НА СМЕРТЬ КОЛИ ПОТАПЕНКОВА

Плачет осень. Корчится страна.
Дышит всё сиротством и позором.
Ты ушёл из нашего говна
Гордо и по-русски: под забором.

Ни любви, ни праздника, ни сна.
В печь гробы сажают, словно хлебы...
А над нашим Колей тишина,
Босиком душа идёт по небу.

Есть в раю для грешников приют
В переулке именем Печали

Там тебе святители нальют,
Ты достоин, чтобы наливали.

Сколько нас осталось, Боже мой, –
Пальцев больше на руках дрожащих
Скоро, скоро все мы за тобой,
За тобой тела свои потащим.

 10 ноября 1997 г.
В.Галкин

Симон Бернштейн (19..-1971?). Стихи

Надежда Лукьянова (Н.Семенова). СТИХИ 1982 - 1985 гг.

Владимир Галкин. Стихи, проза, воспоминания.

Станислав Семенов - Воспоминания, современные стихи, философская проза

Борис Камянов «ЗНАМЯ СТРОИТЕЛЯ» И ЕГО ЗНАМЕНОСЦЫ
    

Владлен Алексеев, беллетрист 

Марк Ляндо. Садок в Даевом переулке

Владимир Галкин. Коммерческое кладбище

Лев Алабин

Николай Владимирович ШАТРОВ(1929-1977)

         *   *   *
Когда мне грустно, одиноко, 
И ночь завесила окно, 
Любовь покинула до срока, 
И хочется залечь на дно, 

И сигарета не утешит, 
И горек мне бокал вина, 
Когда я чувствую, что грешен, 
Что есть во всём моя вина, 

- Пошли мне, Господи, надежду 
Как руку помощи Твоей, 
Прости мне то, что я - невежда, 
Что усомниться я посмел. 

Пошли мне сон прекрасный, вещий, 
Пошли мне утро без тоски, 
Я расплачусь с Тобою верой 
До самой гробовой доски. 

Прости меня, как всех прощаешь, 
Прости за все, благослови, 
Утешь, как всех Ты утешаешь, 
И как любого - вдохнови! 
 
Ян Невструев (Дм.Мочалов-Иодковский)


        
Человек

Аристофан – великий человек.
И Геббельс был великий человек.

Акрополь вычертил и строил человек
Освенцим тоже строил человек
 

Стоит один, с лицом дрожащих век,
И по лицу его гуляет хлесткий стэк.
Он – в полосатой робе – человек.
Напротив – в хаки – тоже человек.
 

У всех – могучих духом и калек –
Была родная мать, и первый снег,
И радость первая, и первый тихий смех,
И первая любовь, и первый грех…
 

Да, так устроен подлый человек:
Он ненавидит собственных калек,
Всегда один, стоящий против всех,
И мир избравший местом для потех.
 

                                                1963 г., Томилино 

Борис Петрович Петров (1936-2003)

Историческая справка

В эпоху потепления (с 1956 года, XX съезда партии) в России произошли определенные изменения, которые позволили людям вздохнуть свободнее, почувствовать себя раскованнее, не бояться, что за случайно сказанного слова можно получить срок.
В среде творческой интеллигенции появились условия общения, дискуссий на творческие и политические темы. Появляются литературные объединения, вокруг известных поэтов, таких, как И.Сельвинский, М. Светлов, писателей ... Часто эти лиобъединения формировались в домах культурах, и, кроме юношества, они стали объединять и взрослых людей, любителей литературы. История ЛИТО, которому посвящена наша страничка, связана с
поэтом Эдмундом Иодковским, он был её идеологическим отцом, его жизнь была неотделима от ЛИТО, его творческая биография как поэта и журналиста питала ЛИТО и в свою очередь обогащалась им. Его жизненное кредо и лозунги "Общение - самая большая роскошь" и "Талант - лучшая новость" провозглашались в ЛИТО как правило и Устав его существания.

Эта страничка не только дань тем временам, но и попытка посмотреть на те события со стороны, с расстояния нескольких десятилетий.
Комиссия по литнаследию Э.Иодковского надеется, что страничка найдет отклик у бывших участников ЛИТО, у тех, кто был знаком с Э.И., другими руководителями ЛИТО, кому есть что сказать перед лицом истории. В добрый путь!

Текущие проекты

1. Сбор Воспоминания об ЛИТО
2. Работа в Государственных и личных архивах
3. Составление библиографии и биографий членов ЛИТО
К началу страницы

Последние новости

Публикации в периодической печати
Адреса в Интернете
Журналисты, распятые временем
К началу страницы

Биографическая и библиографическая информация

Эдмунд Иодковский,
Николай Потапенков,
Генрих Сапгир,
Симон Бернштейн,
Юрий Денисов,

многие, многие другие, безвременно ушедшие от нас члены ЛИТО должны
найти достойное отражение в истории литературы

Страница неофициальной русской поэзии
http://rvb.ru/np/index.htm
Иван Ахметьев, поэт, историк андеграунда ivan_ahm@mtu-net.ru 

К началу страницы

Воспоминания о ЛИТО

В. Галкин

ВОСПОМИНАНИЯ  ОБ  Э. ИОДКОВСКОМ

Чего я откопал! В ворохе памятных вещей вдруг глянул не меня пожелтевший от времени двойной листок пригласительного билета в Дворец культуры меторостроя от 14 декабря 1963 года с приглашением на "Вечер поэзии молодых". Ведёт его Эдмунд Иодковский. а участвуют и старики "серебрянного" века Городецкий и Ивнев, и помоложе Балин, Кузовлева, и совсем сопливые вроде моего дружка Коли Потапенкова, Вегина, Шленского... А ведь я был на этом вечере, но еще, кроме стариков, никого не знал. К тому же, помнится, был страшно поддатый. Но ух звонкоголосого, как струна на разрыве, Эдмунда, Эдика, кем он потом для меня стал, запомнил остро.

Кстати, вот вам и "хрущевки", и оплёвываемый нынче Никита Сергеич - при нём, именно при нём, дорогом, начались манежи, капризы неизвестных гениев, тарусские страницы и - вот этот буйный вечерок, где от души читали всё, за что недавно ещё можно было сесть...

1964 год. Ранняя весна. Тихий, тёплый вечер. Тащусь со своей Андроньевки по Костомаровскому мосту, а он розовый от заходящего за Курским вокзалом солнца, зато набережные утонули в чернильной тьме, иду в ДК Метростроя на заседание литобъединения "Орбита". Сталинской стройки домище лежит в самом низу Сыромятников, красивый дом, а библиотека там будь здоров, немало я потаскал из неё кой-чего, по чём был тогда духовный голод: Белый, Клычков, Л.Андреев... Нехорошо, конечно. Двое последних, как и Есенин, у меня до сих пор сидят в печенках, а Белый и весь этот будто бы "серебрянный век" напрочь забыты.

Эдик Иодковский (я долго не мог выговаривать "Эдмунд Феликсович", да ещё с лёгкой руки Волоха всё вырывалось "Феликс Эдмундович, но он на это не обижался, с юмором у него было всё в порядке), так вот Эдик командовал этим сборищем литературных гениев (а что? - тогда все были гении) твердой, но доброй рукой. Я даже сперва малость перепугался: Господи, комсомолец, вожак! я и так столько гадостей натерпелся от школьно-институтского комсомола, а тут опять… Я человек недисциплинированный, нервный, я не люблю этих " теперь выскажется такой-то... теперь такой-то..." В институтском ЛИТО наслушался. Однако тут было что-то не то. Импозантный, даже внешне интересный, всего лишь тридцатидвухлетний литературный руководитель в роговых очках, беспрерывно дымящий сигаретой в мундштуке (только у него, кстати, и курили), чуть заикающийся, но со вкусом, словно печатая, выговаривающий чеканные фразы, был, оказывается, ушл в словесных тонкостях, доброжелателен, демократичен и не боялся не только чего-нибудь грубого, мужицкого, но и антигосударственного. А уж у меня этого было в достатке. Я чуял, что этот мужик не сволочь, что он знает литературу всякую и своими вкусами не угробит начинающего автора, если тот просто другой.

О фразе. Он вообще любил фразу, громкую, как лозунг, какую-то приподнятость, всё на цыпочках, словцо обязательно круглое, хлёсткое, хотя и не всегда тут присутствовал хороший вкус. "Ради красного словца..." Позже он говорил моему заикающемуся сыну Косте: "Старичок, ты должен чаще говорить громко, выступать на собраниях, не бояться длинной фразы, ты её в уме готовь заранее и выпаливай одним выдохом. Тогда не будешь заикаться. Я вот так в комсомоле и вылечил себя. Но главное против заикания - читай стихи, люби стихи".

Я передал этот совет очень точно. Именно так Эдик говорил. 0, стихи! - это было у него, как родовое заболевание. Если уж горб, так на всю жизнь. Ни дня без стихотворной строчки. Что угодно, но в рифму, в рифму. И словца поярче, погромче. Себя он считал с гордостью "рафинированным интеллигентом", но тут я внутренне посмеивался: у нас интеллигенция была до семнадцатого года. Мы уже дети хамов.

Слегка шепелявя, но оттого его речь была приятно индивидуальна, выслушав сперва суждения о моих рассказах "опытных" литерариев Ковды, Ляндо, Зугмана (похвальные, впрочем), он дал и свою оценку: "Старичок (это было очень дружески и пошло на всю жизнь), ты пишешь хорошо, ты для нас открытие (я зарделся), но..." Что он точно говорил, не помню, но смысл тот, что не следует уж так явно подражать Зощенке, Ильфу и Олеше: “У тебя своя походка, свои мысли, своя температура, поэтому держи свой стиль - вот тут у тебя своё,.. тут своё..,” и т.д. Надо же! Свой стиль, открытие... Я это крепко запомнил. И разве это не окрыляет, если тебе с 70-х годов, со времени писания моих уж точно литературных фантасмагорий (и очень часто дурацких) он на читках по поводу и без повода приговаривал: "Старичок, ты гений!" Смешно и странно, но сладко было слушать: "Теперь послушаем гениального прозаика нашего времени..." Я опускал очи, после с ним страшно ругался, а все ж млел. Ведь подымало! Не будь его, что было бы со мной, где были бы силы, тем более, что читатель и слушатель у меня был только там, в его полезных сборищах? Кто-то, помни, сказал: "Эдик тоже первопечатник, Гутенберг, первая вещь - у него." И, как у меня было до 92-го года, только у него, сраные редакторы, вплоть до Паустовского, брали всё либо по протекций, наводке своих, либо дело случая. Вон Гуськов галоши одевал Суркову - и пошёл в песню.

* * *

Так с того вечера и пошло. Поплёлся я за ним по всем его "Зелёным огонькам", "Советским профсоюзам", "Глаголам" и "Сокольникам". Эдику важна была литература, а где и у кого, в каком подвале или грязном углу – неважно. В Тушине даже, на моей ссыльной земле. Меня ж сюда выслали или сослали из центра, с Таганки, а там на месте моей избы живут внуки старых революционеров в доме-башне улучшенной планировки. Кто-то на наших жил в старом доме под снос, жуткие стены, рукомойник "береги руки"”, вдоль батареи отопления ряды банок с пыхтящей брагой. Читаем, Эдик ведёт. Добросовестно, увлеченно. Он счастлив, как ребёнок, услыхав вкусное выражение, неожиданную мысль. Разбор вдет по воем канонам: общее впечатление, оно же я главное (он никогда не мелочился, не лез в букашки запятых), грубые огрехи (на одной странице старухе 70 лет, а через две -80!), находки” Конечно, всё бывало всегда по-разному, всё нестандартно. Так к нему поэтому и шли, как ни к кому. Я бывал на других ЛИТО (о Левине я ещё скажу), так - небо и земля. Какая-то мямля, каша манная, казарма, первым класс с букварём. Нет, он предполагал, что автор грамотен, ответственен, пришёл сюда не оглобли гнуть или там просто выпить…

Начитанный он был - ужас! Я только хочу его чем-нибудь грохнуть ("А я, Эдик, Борхерта прочел... И этого... И еще этого..) Нет, знает. Поэзию уж, конечно, до чёрта лысого знал, прозу то-же. Единственно, антисоветскую публицистику, но тут я его снабжал. Шёл у нас тогда оплети обмен между собой: я ему, к примеру, Авторханова, в он мне мемуары художника-эмигранта Анненкова. Он мне, кстати, открыл крепчайшего поэта Мандельштама. В 1966 г. на ЛИТО он откуда-то принёс ворох его стихов на машинке, ужасные копии с копий (кажется, от Надежды Мандельштам), зачитывал их во весь свой дикторский голос, мы ахали - какое открытие после официальной жвачки, и я все листы унес к себе в избу, взял машинку на прокат (толком не умея печатать) и шлепал две ночи на каких-то бланках. Бумаги, вишь, не было. Они живы у меня. Хотя Мандельшам моим поэтом так и не стал. Но всё ж у него есть такое, перед чем можно только склониться.

Белого мне открыл, а знал я его так. поверхностно, подарил на моё тридцатилетие томик с надписью "Володе Галкину - Андрюшу Белого / Будь белой галкою, будь галкой смелою. Так я узнал сумасшедшую прозу Андрея Белого. Он тоже не стад моим поэтом, но от прозы я кое-что взял: слововерчение, звукопись, некоторое беснование.

Подиссиденствовали (хотя тогда такого термине не употреблялось, также как и андерграунд, говорили "подземный", это точнее, ближе по-русски) мы тогда, в 60-ых? Я и к судам ходил - на закрытые процессы, и листовки-письма читал, и даже подписывал протестные обращения и вождям, за что был слегка бит. ГБ, видимо, очень серьёзно ко мне не относилось никогда, беседовали по вызову, как отец родной с сыном. И все эти "хроники текущих событий" - всё шло из гнезда Эдмундова. Да ещё Коля Боков, бес-революционэр, подкидывал зудящие тексты, я их щелкал фотоаппаратом (тогда и насобачился искусству репродукции, и много лет спустя переснимал Найденовские альбомы старой милой Москвы - видите, одно учит другому!), а после печатал, сушил на чердаке, клеил на ватман и переплетал, "Книги" шли в массы. Опять тот же Гутенберг. А головы бы не снести, наткнись Комитет на мою "типографию". Как-то проносило. Но раз все-таки попался, о чём ниже.

До сих пар на даче хранятся три сумки с пленками (8 кило!), а также стопы нелегальных "фото-книг". И всё это безобразие я проделывал до самого качала горбачёвщины, но уж тогда всё поплыло... А ведь в этом, под страхом смерти, роде самодеятельности, почти уж и "профессии", какая сладость была! Этого сорокалетним нынче не понять. Познание ценой головы...

Был случай. 17 марта 1983 г. накушался я после работы с приятелем (предателем) и, в поисках общественного туалета в метро, попал в ментовку на площади Ногина. В портфеле, конечно же, был кусок фото-Конквеста ("Большой террор"). Что было! Слетелись все менты и вчитывались в мелкий шрифт. Не привыкли. А я на этом глаза сломал. В общем, ночевал я в КПЗ метро "Таганская-кольцевая". Этом дом набит камерами и следовательскими кабинетами. Теперь там, возможно, фирмы сидят. На утро прискакал опер из ГБ. Опрос-допрос. А тут и записная книжка с таинственными пометами - кому что дано. Но - шифрованно. Вертелся я, как глист в заднице. Голова у меня слабая, память тоже, и Конквеста, мол, нашёл. На том и стоял. А трясся! Думал: ну вот и конец, и 70-ая статья, 7 лет. сейчас в чёрную "Волгу" сядем и - ко мне домой, там много чего, а потом и не дачу, а уж там... Ничего, отпустили, хотя, сволочи, штраф за пьянку содрали. Но это менты, и то слева Богу. Через день-два я полетел на дачу с сыном, там кое-что жгли, а в основном закапывали под яблоню антоновку. Через полгода откопал, но не всё, а жаль. Архив времени.

И вот звоню Эдику: так, мол, и так. Иносказательно, разумеется. Что он ответил, не помню, но через неделе вдруг его звонок, нервным срывающимся голосом он выкрикивает, как на публику, как стихи читает: "Старик! У меня сейчас был обыск! Все вверх дном, забрали рукописи, весь архив, машинку..." - "А чего, Эдик? - спрашиваю. - Что за деле, за что?" Про какого-то поляка-диссидента говорит. А я как раз и закапывал рукопись этого поляка "Как себя вести в КГБ на допросе". Эдик дальше:

"Негодяи! Но пусть, пусть! Я хочу сесть в тюрьму, как Женя Козловский!" - "Стой, дед? - кричу. - Тебя ж записывают!". Ноль.

И что-то еще плачущим голосом, а в конце: "Учти, следующая очередь твоя!" Вот это пукнул. Заложил, бедняга, с расстройства чувств. Между прочим, этот ебучий Женя - та ещё тварь. Меня впихивал в "Метрополь", потом в какой-то таинственный "Каталог". Его взяли (вместе с моим "Чапаем"), посадили в Лефортово, там он наложил в штаны и всех заложил (была статья в Московской правде". 1982 г.). Словом шлейф вони тянулся за этим Женей. Кроме того, роман какой-то гнусный написал про Иодковского, а Эдик потом отмывался от грязи "пана Зловоньского". Между прочим, лучшего друга В. Аксёнова.

Интересно. Детская наивность уживалась в нем с откровенной дурью, а то я опасным хождением по краю пропасти. Впрочем, мне это тоже свойственно. Наверняка его вечно терзало ГБ и заставляло терпеть на наших "радениях" своих "слухачей". Заходили запросто, как на огонёк. Да я просто шибко красные имелись. Старички квохтали, возмущались тем, что мы читали: "Фашисты! Антисоветчики!" Я, например, никогда "красным" не был, хорошее воспитание получил, два дедушки в лагерях сгинули, и потом я очень русский человек, очень старых взглядов, да к комсомола накушался... А в Эдике всё-таки этот комсомол сидел, как закрытый туберкулёз, хотя он и махал руками. Впрочем, был и честный комсомол, я таких знал. Словом, Эдик был как бы заложником системы за "свободную" литературу. А куда от них денешься, а писанное слово было для него фетиш. А уж напечатанное... Раздраженно я обзывал его "провокатором", но - он не обижался, "Старичок, пойми, на них я не "работаю", но у меня свободный доступ, мне дорого любое творчество, приходится терпеть". Да, Эдик был открыт (на свою беду), слишком отзывчив, в нём не было подлого лукавства всех этих евтушенок, этих соблазнителей и совратителей душ, которые молились и Богу, и чорту, не вылезали с Куб и из Америк, жили уже давно господами, но которым продолжал поклоняться Эдик, пия кофе из пивной кружки.

В нашем ЛИТО мог высказываться каждый. И каждый зачитывал свои опусы - хоть нищий с улицы. Помню одного психованного героя гражданской войны, чапаевского пулемётчика. Дед неплохой, но "стихи" - как говорится, ни в склад, ни в лад, по смыслу - пересказ каких-то снов. Однако, щурясь и непрерывно дымя своей сигаретой, наш шеф всё выслушал, дал не обидные рекомендация и обратился к следующему. Дед всё-таки обиделся и все скрежетал: “Говнюки! У меня. как у Пушкина, а у вас, как у Гитлера!”

Тем не менее” по окончании заседания Эдик, я и этот дедун вышли вместе и мило беседовали по дороге. Но как он к нам залетел, сердечный?

Университеты. Многих корифанов приглашал к нам Эдик. Суровый и умный Владимир Максимов. Надо же - я как раз прочёл фривольный рассказик про дедушку, который одевался в женское платье, сам с собой разговаривал по-французски и при этом самоудовлетворялся. Максимов вскипел: "Знаете, Эдмунд Феликсович, плакать хочется, на какую чепуху тратят силы ваши воспитанники!" Эдик что-то промямлил насчёт "внутренней жизни", но я - я благодарен Максимову за этот жесткий упрек, он прав был, и с тех пор первым для меня было "что", а потом "как".

В МГУ (кажется, это "Глагол"?) прекрасный Глазунов показывал цветные слайды своих картин через проектор на экран: русские глаза, ночь и бессонница, ещё ночь: черная земля, светлый горизонт, на нем вырисовывается силуэт церковки, во тьме белеет рубаха мужика на лавочке, крупная бутыль водки и стакан -"Русь" ; затем царевич мертвый на ковре и ножик рядом, ещё что-то... Прекрасно. Кстати, такой же силой и цветописью обладал ещё только незабвенный Вася Ситников. Писал сапожной щеткой и к нему мы тоже ходили с Эдиком. Пожалуй, стоит вспомнит и о приятеле Эдика -художнике Володе Кавинацком. Этот был совсем в другом роде, но мне открыл "фантастический реализм" (как и Синявский): чертовщина в нашем тусклом, больном мире, ужасная "Дорога в никуда", шизофренические видения... Я - здоровый человек, но в 60-тых, будучи не искушен во всяких художнических трюках, увлекался шизопрозой, "потоком сознания", пляской мертвецов - это было модно, это говорило о тем, что и я - богема, и я не лыком шит, и я тоже.. и я... Боже, сколько смешного вспоминается.

Был у нас и хитрый сумасшедший Тарсис с его "Палатой № 7". Несмотря на оглушительную антисоветчину, "смелость", во мне он вызвал отвращение.

К слову. Мы очень нарабатывали в себе ненависть к власти к презрение к народу, своему народу, который ни в чём н и к о г д а не виноват, потешались (вроде Пригова; уверен, что это всевдоним) над его "бедными людьми", "бедными словами", "бедными песнями". А что, из песни слова не выкинешь. Всё-то у нас дуля торчала из кармана, всё-то конспирировали, хихикали. У меня, например, была куча псевдонимов, игра такая: новый рассказ - новый псевдоним: Дешура, Бездыханных, Иван Хулиганов, Евгений Брачный, в конце - уже более честно - Владимир Рогожский. Эдик всегда, как возьмет в руки мой рассказ, так первым делом смотрит в зад: что там за очередная кликуха. Очень смеялся, я был польщен.
Появилась как-то в "Зеленом огоньке" милая, тихая старушка интеллигентного вида
- Анна Сафонова. Кто такая? Её каторжные стихи заставили прислушаться. Ведь это было вскоре после Мандештама. Казахстанская степь. Цветут кровавые маки. Небо такое, что можно ослепнуть. Женщина-чабан, ссыльно-поселенка, пасёт отары овец... Стихи классически размеренные, с высокой лексикой, чистого звука и краски -
и это писала зэчка! Жаль, что не помню слов Эдика об этом истинно роднике поэзии. Он такое понимал! А после пришлось мне читать свои рассказы о Москве: как курочат мот милую Таганку-Землянку, как стоят пьяницы на коленях возле руин старинного "Пивного зала № 2” что на Серпуховке, стоят и плачут: ведь словно Колизей сломали. Творилась (и творится до сих пор) "новая Москва". Когда стали расходиться, старушка подошла ко мне и призналась, что из всего здесь читанного ей по душе мой рассказ, что как я жалею безвозвратную, благородную даже в ветхости старину, что это вроде того, как бить старуху-мать. Да, именно так она сказала. И подарила мне свои лагерные стихи, они целы у меня. А Эдик шепнул мне: "Ведь это жена Колчака, Тимирёва". Эх, кабы мне тогда оценить такого свидетеля, да познакомиться ближе, да расспросить... Что ты! Главное, что я понравился.

Ещё Эдик привёл критика-литературоведа Ксаверия Великовского, этот нам рассказывал о творчестве почти неизвестным нам -разве что по имени - Сартра и Камю. Экзистенциализм и прочее. "Чума". В библиотеках их, конечно, не было, но приятели достали, я почитал. Сартра, как несъедобное, я не воспринял, а вот Камю и сейчас перечитываю.

Два раза мы с Эдиком ходила на "Никитинские субботники" (кажется, так) где-то у Спиридоньевки, там он представил нас, сироток, литературным львам: Каверину, Арго, Сельвинскому, Ивневу, Кручёных. Имена. А у Ивнева Рюрика, друга моего любимого Есенина, было даже застолье. Я напился капитально, а Рюрик гладил меня по головке и приговаривал: "Ну до чего ж ты, детка, похож на Серёженьку, волосики такие же пшеничные."

О, у нас были бурные посиделки! То есть после чтения-обсуждения шли мы к кому-то домой (я тогда Москву плохо знал, помню лишь, что всё в центре да в центре, ещё Арбатские переулки все были целы, Кречетниковский, Собачья площадка), в какие-нибудь мрачные коммуналки, к какой-нибудь старой нищей княгине Дузе, накупали портвешков и - орали, ругались, спорили, каждый нёс любую чепуху, но слово - всем. Крылья вырастали. Эх, если б мне тогда вести дневник, сколько б точек и историй я вспомнил!

Писал я тогда и стихи (теперь почти не пишу, считаю, что поэзия слишком трудная штука, а рифмовать мысли может каждый ; но поэзия - особенно в шестидесятые - словно витала в воздухе, ею как бы кормились, словно птицы небесные; нынче этого нет, время поисков пищи земной...). Эдик их не жаловал, считал сентиментальными и "есенинскими". Что ж, я и замер. И до сих пор.

Насчёт наших чтений. Кто-то позвал меня к Левину в "Магистраль". Сказал я руководителю, что у меня папа - железнодорожник, поэтому, мол, к вам хочу попробовать, что у меня маленькие рассказы. Разрешили посидеть. Ну, там, в ЦДКЖ, всё законно, комфортно, культурно. Актовый зал. Никто не курит. Пьяных нет. В первых рядах сидят старички-генералы с мемуариями и литературные старушки с уже переплетенными романами собственного изготовления. По 600 страниц некоторые. Левин объявляет: "Сегодня первой зачитывает нам Екатерина Семёновна вторую часть романе "Белый снег" /?? - это я точно запомнил/... Пока без обсуждения. Затем обсуждаем дилогию Степана Никифоровича "Песни над Бугом", зачитанную нам в прошлый раз..." И я сбежал.

Был еще смешной случай. Эдик говорит мне: "Не хочешь ли ради интереса сходить к Карлику, в Измайлово? Это мой хороший друг, у него бывают приличные авторы." Рассказал, как найти улицу и какую-то там резонную библиотеку, где собиралось ЛИТО. Я приехал. Летний вечер. Дверь зеперта. Погулял, Сторожу у двери. Может, час спутал? Вдруг откуда-то катится крошечный человечек, и - к этой двери. Спрашиваю: "Вы на литобъединение?" - "Да" - важно так отвечает и отпирает дверь. Думаю - не ошибся ли я. "Меня Иодковский прислал. А кто здесь Карлик?" (ведь я совершенно искренне принял его, так сказать, физику за фамилию или польское имя) - "Это я" - отвечает. Я чуть не упал. Ничего, Симон Бернштейн был с огромным запасом юмора и мы потом дружили до самой его смерти. Я его даже на мотоцикл сажал сзади (я тогда увлекался этим делом, второй раз к нему и приехал не своей "макаке") и вез к себе в Тушино. Привёз однажды, сам прошел вперед, дверь оставил открытой, за мной проскочил Симон, а мой папаня, решив, что это кто-то из друзей моих сыновей-мальчишек, кинулся к Симону хватать его в охапку: "Эй, мальчик, ты куда!" Было большое смущение, но Симон не обиделся. Зато папаея всё таращил на него глаза за столом: он решил, что я окончательно рехнулся”.
Но ЛИТО у Симона было всё же не то, чего-то не хватало, или это уже привычка к Эдмунду?

Поскольку к Эдику ходили валом, то старались нести вещи короткие, страниц по десять, чтоб всем успеть прочесть, каждого обсудить, погладить. Всё-таки Эдик старался дать шанс самому бездарному или тупому. Пишущему что надо? Внимание, немножко поощрения и он, гладишь, запел, завыл. Эдик никогда не опускался до того, чтоб елейно-ядовито предложить неофиту: "Вы, батенька, Пушкина почитайте, Гоголя, Кафку. Может быть, даже Чуковского, для слога." Я такие вещи слышал от других "мэтров". Нет, он прямо и честно говорил про слабости письма, но тут же находил и удачи. Для удач-то он и жил.

Правда, не только короткие вещи читалась. По необходимости – ну что делать, если человек - романист? - заслушивались романы и повести, хотя бы в два-три приёма. Были а нудяги, два часа мучает. Эдик молчит - культура! Мы начинаем тихо трепаться меж собой. Эдик рявкает (он умел и рявкнуть): "Что это такое! Как можно не уважать автора?"

Был случай, когда мы с Олегом Богдановым (оба большие питухи) приехали к Эдику в Медведково, это в конце 70-ых, по дороге хорошо угостились и хотелось еще. Гадство, конечно. И у нас ни копья. А у него сидел и читал некий Левятов. Поэма иди повесть, не помню, нам было не до того. Эдик какие-то копейки собрал, сам же сбегал в магазин, мы с ним выпили, нам стало хорошо, тем не менее, он ушёл в другую комнату дослушивать Левятова. Это ж как надо любить литературу и уважать чужое перо!
И, однако, ни мы, ни
он не печаталась в солидных изданиях. Ну, Эдик-то еще, может, где-то мелькал по газеткам, а уж я только в стол писал, только в стол. Так и привык. Фактически и сейчас так пишу. В толстые журналы было не прорваться, там царило кумовство, вкусовщина, блат. И сейчас так. Кто к Эдику ходил и никуда больше, тот считался зачумлённым. Был краткий период, когда Ефим Друц, приятель Иодковского, порекомендовал меня в новое ЛИТО при ЦДЛ (или при СП писателей?). Приняли. Походил два раза к Письменному, к Балтеру... Тошнота. Про печатание -
молчок, Ну, думаю вас в задницу, в альма-матери хоть живёшь, дышишь, хоть выпьешь от раздражения, а тут всё опять, как у Левина.

Эпизод, характеризующий вольнодумство нашего ЛИТО. Начало февраля 66-го года” В "Зелёный огонёк", что на Новорязанке, врывается бурный бородач, вроде битника 50-ых, даже скорей похожий не асера-экстремиста, и с порога орёт: "Ребята, Синявского и Даниэля арестовали, 11 февраля будет суд! Все к Мособлсуду, не дайте убить писателей!" И шли. Я по всем судам шатался, хотя и на улице. Все было закрытое. Ругался с дружинниками. Особенно в октябре 1968 г., когда на Серебрянической набережной в райсуде слушалось дело Богораз-Литвинова. Там, кстати, и с генералом Григоренко познакомился, и - на свою шею - подписывал у него дома петиции в эащиту крымских татар. А что мне татары? Вот теперь нас все ненавидят, и те же татары. А через три месяца ведомство "Григория Борисовича" поставило мне на работе хорошую клизму. И все ж с работы не выгнали, только пугали и звали "постучать". Но - я и "стукач" - все две несовместные.

До всех нынешних войн и оккупация милей мне блаженное времечко конца шестидесятых годов. Как уже говорил, жил я с женушкой и малыми детишками на Малой Андроньевке, что в Рогожье, в деревянной избе, занимал три комнаты - отдельная квартира, прелестный дворик, тихие переулки, липки густились по краям тротуаров. Зимой (а помнятся всё почему-то слабые снежные зимы - сладкая радость с грустью попалим) наши дворники-татары сгребали снег в аккуратные сугробы, техники не било, уютно так, как в комнате... Много в округе павных, вино-автоматушек с дешевыми портвейнами, так называемые "точки". Магазинов, конечно, тьма-тьмущая, столовые, кулинария, аптеки, ателье - словом, всё, что горожанину нужно. Жили вроде бедно, но как-то не всё хватало и на выпивку. Но пили аккуратно, не до смерти, как сейчас. А недалеко от меня на улице Хива (угол с Трудовой), рядом со знаменитыми татарский банями, тоже в небольшом домушке поселился на два или три года Эдик. У матери своей он, что ли, жил. У него, вроде, не было московского жилья, да даже прописки. И жил он там уже со своей Наталинкой. Невеста была еще эта Наташа. Ничего бабец, я её даже пытался за ляжку ущипнуть. Она была у Эдика как бы героиня его романа Аэлита. Я этих небесных штук не понимаю, но он любил космос, как многие тогда. Интеллигенция. Все стихи его тогда были только про неземную Натали: "Утоли мои печали, Натали..." Мы её и звали так: "Утолинка". Что ж, утоляла.

Как и у меня, у них была печь-голландка на две комнаты, я его научил заготовлять дрова, как и меня научили наши мужички: в округе потихоньку ломали очень ветхие домики, и мы таскали доски, пилили у меня во дворике, часть оставляли у нас, а часть везли на саночках в квартиру Эдика. Затопим, бывало, печуру, сядем возле, распечатаем зеленоватую бутылку "Особой" и беседуем-читаем. Ну, я-то читал на ЛИТО, а вот он тут-то мне и открыл свои ранние, политические и любовные, стихи, а также начало романа "'Марсианка идёт по Арбату", Потом он менял текст, и я не знаю, каков он, но тот был восторженно-глупый. Зато сатиры у него мощные: "День дурака" (острый, но безжалостный и подловатый наскок на веселящийся народ в Измайлове), "Про бананы", "Софье Васильевне сорок девять..." (о грядущем пятидесятилетии советской власти), да много чего еще в том же роде. Я и сам был в какой-то мере сатириком, ибо нас очень уж допекал настойчивый маразм власти. Всё ж партия надо было быть малость потише, поумнее - и был бы взаимный оргазм.

Но всё же больше мы были романтиками, большими детьми, чего теперь уже не встретишь. Тут я впервые узнал, что это его песни – про целинников и про Ангару. Что ж, это немалое дело, что их пел народ. Именно эти песни я слышал во время разных застолий родных моих обывателей. А что? Я же студентом в 57-м году с восторгом поехал на целинный Алтай. Правда, оттуда поскорее вернулся: голодно (точнее - неорганизовано дело) и товарищ по дороге с ума сошёл.

А еще... Только что появились сравнительно дешёвые магнитофоны "Гинтарас", и опять же по дешёвке я покупал некондиционные плёнки с радио, записывал чья-то копии с копий Высоцкого (тогда он пел просто, по-дворовому, без лишней "артистичности"), Галича, Окуджаву, Визбора, жаль вот, что не записал, как сам Эдик поёт. И под портвейн № 13 или 15 всё так ложилось на душу!

На что он жил тогда, вроде бы мать ему помогала, что-то Натали зарабатывала” Я инженерил, двое детей, жена - медсестра, не голодали, даже Эдик, бывало, мне: "Старичок, дай в долг полтинничОк". И давал. Полтинник тогда, как при царе, было о-очень много, цельный обед в средней кулинарии-столовой.

И, однако –ж, свадьба у него была с Наталинкой. Жили рядом, а вдруг получаю депешу: приглашение на свадьбу, причем там было стихотворное пожелание: "Наталинка, эвездная пылинка... Вход закрыт без “четвертинки”.." Все мы к нему на Хиву пришли, у каждого по поллитре, по две в карманах пельто - а как же? Но и от себя у них стол был. Эдик, хоть и в дым пьяный, а - стихи, стихи... Ночью выходили гулять по тихим заснеженным Рогожским переулкам... Боже, неужели это всё было!

Про женщин его говорить долго и сложно, кто-нибудь ещё расскажет, но одно: бабы его любили. А уж он их? Легендой он у нас был, царь Соломон. Чуть рябоватенький, но такой, я бы сказал, представительный, напористый, звонкий говорун-оратор, как сирена, заговаривал-зачитывал слабый пол. Да ведь и барственный, сидел в нем аристократ, польский пан гоноровый. И мне это ужасно нравилось. И им, конечно. В то же время ребячество, капризность, вплоть до эгоизма. Но нет, не злой был, невредный.

Вот еще. Кого он давно знал и ценил, тому устраивал на своих "радениях" призы и даже грамоты-дипломы. Неофициальные, конечно, на машинке печатанные, а всё ж - как приятно! Цена тебе, значит, есть. Деньги - так это он предлагал всем, кто собрался (а там бывали и люди богатенькие), скинуться "по рублику" для такого-то. Смотришь, четвертак есть, а это и домой малость принести, и пару бутылок с ним же, Эдиком, вылить. В 85-ом году в Серебрянниках мы собрались у какого-то внука Вахтангова. Одноэтажная халупка, но полно комнат (выселили старых жильцов), ходи по всему дому из конца в конец. Внучок-то был художник, правда, жутковатый - абстракционист, везде развесил свои полотна и впечатление, будто в аду находишься. Стали усаживаться, через минут пять Эдик мне сует: "На, старичок, тебе собрали, твой сегодня забой." Двадцать пять рубликов! Я попросил одну нежную поэтессу пока начать читку, а сам скорей на угол Солянки, там взял две водчонки и портвешок и всё это примостил в далёкой кладовке, позвал, кого следует (и Эдика, разумеется), мы быстро тяпнули и - ох, как я пел! как заливался соловьем, читая своя поэму в прозе (как Гоголь) "Наталья Белые Зубки", Поэма неприличная, остро-сексуальная, но без выражений. Я её и до сих пор больше всех своих вещей люблю, но напечатать в "свободном обществе" так и не удалось. И - мало этого Эдик заранее припас и "грамоту" за "верное служение искусству" Кстати, во времена работы его в "Литературных новостях" Эдик раз оказал мне честь, вручив в ЦДЛ диплом и 50 тысяч рублей за повесть-хронику "Город Благороден", который перед тем напечатал. Причём диплом был II степени (и Климонтовичу). А I степень дали какому-то господину за роман "Сперматозоид". И такое бывало.

Он вообще не жил, а кружился. Дикие девяностые годы. Конечно, кому дикие, а кому благодать. Я в дни ельцинского путча потерял старшего сына. Эдик же - обрёл мечтаемую давно газету. Но тут же и язва, и старость, и эта трудная жена. С газетой, по-моему, а 94-ом стало сложно, не было денег, кто-то лез в неё...

И Эдик закружился. Его не враг-человек сбил машиной, а сам порядок переехал: надо быть бурбулисом , чтоб уцелеть в этом тумане, а не Эдмундом Феликсовичем.

И под занавес горькая мысль: Чего с человеком не сделало всесильное, казалось бы, ГБ, то сделал пустяк автомобиль, новый Идол эпохи, жестянка паршивая. А личность ушла...

23  февр.1996 г.
В. Галкин

 

Надежда Петровна Семенова, тел.966-00-09

 “Дети Подземелья, или плач об Эдмунде”.

16.10.98 (письмо к А.)

...Было это зимой 1981-82 годов. Мой бывший муж, известный вам Станислав Семенов, попросил меня разрешить провести в моей квартире вечер этого литобъединения, о котором он знал давно. Я согласилась из любопытства, т.к. сама писала стихи, правда для себя, а ходить куда-либо времени не было. т.к. я одна воспитывала двоих детей. Ничего, честно говоря выдающегося я от этой встречи не ждала. В то время я уже 8 год работала программистом, к работе относилась серьезно- тот. кто был в этой среде, поймет- когда мозг человека становится жерновом, он к искусству начинает относиться по-другому, ищет в нем большей глубины и провидения. Всю нашу советскую послевоенную литературу я считала потугами ученика средней школы, сюжеты вялыми, мысли банальными, язык корявым или дубовым. Не читала я никого кроме Шукшина да и то изредка, удивляясь его чудному языку, который любой банальный сюжет поднимал до высот драмы или трагедии. Читала в основном переводные книги, которые, как я теперь полагаю, по языку были наверняка лучше подлинников- талантливых переводчиков у нас хватало, а иногда что-нибудь из классики. Для меня важен прежде всего язык, я считаю, что это больше, чем половина таланта. Если язык плохой , т.е. плоский, читать больше одной страницы не буду ни за что. Из-за этого, да простит меня Бог, я до сих пор не прочла Библию. Так что мне честно говоря до сих пор неведомо, как можно любить какого-то Аксенова или Дудинцева, о чем бы они там ни писали. Разуверившись в литературе, я искренне считала, что будущее за живописью. Я часто бывала на Малой Грузинской, подолгу стояла возле каждой картины, стараясь взять максимум для себя, Теперь я что-то таких картин не вижу.

Эдмунд пришел со своей женой Татьяной. Он - высокий. вальяжный в видавшем виды коричневом кожаном пальто, она- бывшая официантка и натурщица- высокая, кокетливая, разговорчивая в синтетической новой шубке- предмете ее гордости. Вообще, они оба любили жизнь и любили вещи. Тогда я относилась к этому иронически -это казалось стыдным для умного человека, жить предполагалось только ради творчества и идеи. Помню я написала стихи”Мы отпрыски подвижников суровых...”.Я помню потом уже почти перед разводом, когда они сильно ссорились, она подарила ему импортный плейер с наушниками, и он ее на время простил - этой пикантной подробностью с улыбкой делились ЛИТОвцы.

Татьяна почему-то первое время опасалась меня как возможной соперницы, зная неограниченную натуру своего супруга, женатого к тому времени, кажется уже в четвертый раз. Но потом, убедившись, что опасности нет, подружилась со мной. И как-то даже дала почитать книгу “Русские женщины нового времени”, где на основе исключительно исторических документов рассказывалось о великих женщинах 17-19 веков. Из истории этих веков я, как и все, окончившие школу в конце 60-х, знала только, что “крестьянам жилось плохо”- больше нам знать не полагалось. С тех пор я стала ездить по историческим местам, и открыла для себя нашу слезную и грозную Русь. Вообще Татьяна была человеком простым, приятным откровенным, остроумным. Не зря, я думаю, она потом вышла замуж за сына Э. Асадова, как говорили. Чего-чего, а шарму а ней хватало. Честно говоря, я думаю, что никто из его шести жен на него не в обиде. Всех он вывел “в люди”. Ведь у него, я предполагаю, было много влиятельных знакомых вне ЛИТО- он был поэт с именем. Но вот что интересно- он никогда не сводил свой андеграунд с официозом.

Татьяна напрасно опасалась меня. Я не влюбилась ни в Эдмунда, ни в кого из его подопечных. Да и трудно бы было ими увлечься - большинство из них выглядели отрешенно. Довольно невзрачные, бледные, помятые, порой странные лица, поедаемые каким-то неведомым недугом- вот портрет рядового ЛИТОвца. (Однажды только там появился чуть ли не красавец, но оказалось, что он алкоголик и одержим манией преследования, но боже, сколько благородства, обаяния! Я даже посвятила ему стихи.)И не мудрено- ведь они доставали со дна души неподъемный груз- свой талант иди жажду его ,и никем не поддерживаемые, они поедали сами себя. Светлая вам память, братья!

И только такой неглубокий, поверхностный человек, каким и был Эдмунд, мог постоянно общаясь с ними, вьглядеть этаким благополучным плэйбоем. Ни одной глубокой мысли из его уст я не услышала. Он был сентиментален, чувствителен, иногда оригинаден, но не глубок. Вот откуда моя эпиграмма на его пятидесятилстия-

“ Без руля и без ветрил

Полстолетия покрыл.

Если б не был жеребцом,

Был бы он для нас отцом.”

Как ни странно, стихи были приняты “на ура”, особенно поправилось, что “покрыл”.

Но при всем при том, в нем было море обаяния, он был не по годам молод, задирист, трогателен, он в конце концов, был настоящий, признанный поэт, хотя и держался настолько демократично, что я этого не осознавала, и воспринимала его как равного. В конце концов, он был только Иодковский, а мы все были Ахматовыми и Есениными, в душе, конечно, и он нас в этом поддерживал. По-моему, большинство ходивших к нему, его любили и уважали. Да и как было не любить, не уважать его - ведь вся пишущая братия обычно несла свои первые творения на какое-нибудь близлежащее ЛИТО. их было множество в то время. И порой их вели маститые литераторы. Я в свое время познакомилась с тремя. Первое в 1972 году при МИИТе, где я училась, ,но мне там не понравилось - очень уж народ заурядный был. Второе - знаменитая “Магистраль” - я была там 1 раз и раза 2 при ДК железнодорожников. Их вели известные люди и к своим подопечным они относились с легким презрением, они-то понимали, что пробиться только имея талант в поэзии невозможно, как правило, критиковали резко не оставляя надежды, требовали конъюктурных стихов, внушали, что без этого никак нельзя. На официальных Лито многие темы были в запрете, и ничего яркого, интересного там не услышишь. А уж демократией и не пахло. Мэтр был недосягаемой звездой, с которой спорить не возможно. То ли дело у Эдмунда. Он читал свои стихи наряду со всеми, Каждый по кругу был обязан выдать критику, порой и нелецеприятную. Его слово не было решающим, хотя и слушалось с интересом. Он скорее был ведущим, организатором, звонил, договаривался об очередной квартире, готовил порядок выступлений, и нес он этот крест очень долго, я думаю, лет двадцать из одних ему известных соображений, в то время как другие работали пусть за небольшие, но деньги.

И так, помыкавшись по ЛИТО, и случайно выйдя на Эдмунда, пишущий человек первое время благословлял свою судьбу. Ему казалось, что он наконец нашел выход творчеству, единомышленников и расправлял перья, так как критика у Эдмунда в основном была благожелательной, окрыляющей. Но шел год, другой, а ничего не менялось, стихи не печатали и люди замыкались в себе. Так еще до меня ЛИТО посещал некто Чанышев, автор учебника по философии. Советской философии, видимо для убережения своей души, он противопоставил свои на редкость едкие, хлесткие, талантливые стихи, которые потом еще долго цитировались и ходили по рукам. И этот поэтический потомок М. Ю. Лермонтова вскоре бросил эти собрания и пустил слух, что Эдмунд - агент КГБ. Был так же еще до меня некто Козловский, издавший за рубежом пасквиль на наше Лито, широко прославив его таким образом, сам он пострадал от властей. Я помню при мне Эдмунд и Татьяна с возмущением говорили о нем, как о наглом отщепенце. Как знать - не руководила ли им та же горечь? Так что любое ЛИТО не было путем к успеху. Это был путь в никуда.

Но невольно у Эдмунда оседали личности покрупнее, поинтереснее. Были ли ми “под колпаком”? Не знаю, мне во всяком случае -это не повредило. Но помню был некто Володя, видимо настоящий диссидент, дважды проводивший с нами занятия на тему “Как избежать ареста”.Но вскоре он его не избежал. И как раз дней за несколько перед этим он забежал ко мне- он думал что собрание у меня, а оно было в другом месте, Выглядел он так нескладно, загнанно, в каких-то резиновых сапогах, плаще, и по лицу било видно, что он хочет остаться, посидеть у нас, но я не решилась его пригласить, и теперь об этом больно вспоминать. Жив ли ты, народный заступник?

Помню, как-то Эдмунд забрал мои стихи, а назад не вернул. Сказал, что у него дома был обыск, и все забрали, не только мое, но и других.

Помню был вечер памяти нашего бывшего ЛИТОвца Леонида Губанова, которому удалось напечататься где-то в Болгарии, и умер он в молодом возрасте, кажется не дожив до тридцати, сидя за столом у друзей. Эдмунд с жаром говорил, что поэт всегда предчувствует свою судьбу и смерть и цитировал стихи Губанова, которые действительно были на редкость талантливы, новы по форме по сравнению с тем, что печаталось. Эдмунд так же с жаром цитировал стихотворение Евтушенко "До 73х собираюсь жить...", и я подумала тогда, что они с Евтушенко с одного года, значит и Эдмунд проживет не меньше...Но ошиблась.

Трудно сейчас вспоминать в подробностях эти лица, а особенно то, что они читали.Спроси любого из нас, бывших, и мы вспомним одного-двух ,с которыми за чаем, а иногда и за рюмкой вина (изредка и понемногу) перебросились парой фраз. Мы ходили не развлекаться, а выносить на люди свой бесценный, никому не нужный дар ,и были зафиксированы на нем, а не окружающих. Дружбы, связи там возникали редко, может быть только среди зрителей, были там и такие, правда, немного, а в основном, неведомые миру гении- поэты и прозаики. Каждый из них был безмерно одинок. И часто, они приходили 1-2 раза и исчезали.

Были ли они так же талантливы, как, скажем, счастливо пробившийся за границей Сергей Довлатов иди современный Виктор Пелевин? Не могу судить о прозе, ибо на слух ее воспринимаю плохо, надо читать, а вот среди поэтов мое восхищение вызвали многие.

Особенно один поэт. Видел его один раз. Что странно, выглядел он нормальным человеком, видимо к тому времени гениальностью уже переболел, - лет сорока, высокий, худощавый, в хорошем костюме, обладатель собственных визиток, что редко для того времени. Имени не помню, кажется Андрей. Но поэзия его не оставила меня равнодушной- это была абсолютно абстрактная поэзия, светлая, наполненная не смыслом, а чувством и звуком. Что-то вышедшее из недр серебряного века, но преломленное через хмурый мегаполис и скудную жизнь. Вот как бы я хотела писать!

Был там постоянный посетитель- поэт Николай Потапенков. Жутко одаренный поэт, алкоголик, совершенно не устроении в жизни. Его тема -трагедия белогвардейцев, гибель России - поразила меня. В то время я, как и все на Ленина еще замахнуться даже мысленно не могла, хотя Сталина. многие считали тираном. Николай был приятный, доброжелательный в общении человек, но явно непримиримый, неподкупный. Я его всегда очень уважала, несмотря на его слабость. Стихи его были классически четкие, звучные. Сейчас в памяти он мне чем-то очень напоминает И. Талькова. Как жаль, что и сейчас в России нет места ни поэту ,ни поэзии. Так и умер Коля в безвестности, не дожив до 50 лет.

Много людей я встретила на этих собраниях, много нового и интересного открыла для себя. Однажды там был серьезный филолог, теоретик. Он составил классификацию русской поэзии, в которой были собраны все ее направлении и связь между ними. К сожалению, не помню сейчас его фамилии, но я ее потом слышала из официальных источников, значит труд его не пропал напрасно. А выглядел он неважно, изможденно, то ли испито, просто тенью какой-то.

Один раз пришла лысая девушка и сидела в платочке, читая стихи. Оказывается, советская милиция периодически отдавливала проституток и, обрив наголо, отпускала. Меня, чья молодость прошла в стенах сурового института, а потом военного завода, это потрясло, она была как воплощения инакомыслия ,как страдалица за правду. Девица с виду нежная и скромная, звали кажется Маша.

Помню Сергея Бездюдского. Он был молод, курил тонкие дамские сигареты типа “ More”- редкость в то время, и был как-то особенно желчен, недоступен, хотя писал тонкие, и интересные стихи. Он выделялся и внешностью-желтоватое лицо мулата, яркие карие глаза.

Мы собирались на разных квартирах. Одни из них были с отвалившемся штукатуркой, всем своим видом говорившие, что в этой стране жить невозможно, другие , как у Д. Медведева или А. Саед-шах были довольно респектабельны. Анна, по рассказам Татьяны, в 15 лет выскочила за иностранца из Азии и уехала с ним, а потом спустя несколько лет, не разводясь и получая от него поддержку, вернулась в Москву с двумя милыми дочками и вела вполне светскую жизнь, иногда заходя к Эдмунду,

Была там еще одна полусветская женщина, жена музыканта Кузьмина, которая тоже не пробегала на советском производстве ни одного дня. Изящная, в белой шубке, что по тем временам можно считать изысканным, она писала какие-то странные рассказы-сказки, а иногда стихи. В общении приятная, открытая, всем своим видом она выражала какой-то необыкновенный покой, уют -вот что значить женщина не работала! Последний раз я ее видела году в восемьдесят седьмом, когда ЛИТО приходило к ней домой. Она в то время ждала четвертого ребенка, была сильно верующей, часто ходила в церковь, судя по тому, что она жаловалась матери по телефону, что ей в церковь не в чем пойти. Квартира была скромная, маленькая, двухкомнатная, где-то в районе Щелковской. Она рассказывала о своем муже как о невозможном ревнивце, установившем дома перед отъездом на гастроли подслушивающее устройство. Ходили слухи, что они вскоре они развелись, и она получает неплохие алименты а также гонорары за песни.

Была там одна очень колоритная фигура Миша Попов, с виду богатырь, лоб и борода Карда Маркса, чисто по-московски элегантный в общении, бывший хиппи, прозаик, разбивший не одно женское сердце. Его отец был какой-то очень заслуженный в прошлом человек. Он жил в хорошей, большой квартире на “Электрозаводской”, умудрившись не прописать туда ни одну из своих жен.

Помню, как-то раз к Эдмунду на ЛИТО, когда собирались у него в Медведково, пожаловал седой как лунь журналист Жуховицкий, которого я недолюбливала за его поверхностность и мнимую напористую многозначительность с какой-то молоденькой девушкой. Сейчас только таких хлопцев и увидишь на первой программе телевидения...

И конечно, вне конкуренции были барды. Помню, кажется в один день с тем поэтом, наше собрание посетил известный Владимир Бережковский! Любые мало-мальски талантливые стихи, с чувством исполненные под гитару, завораживают.

Некоторое время ЛИТО регулярно посещал другой бард - молоденький мальчик иудейского происхождения, фамилии не помню. Но он был настолько ярок, жизнеспособен, оригинален, что я не верю, что он исчез бесследно. А, может, это было чисто юношеское, и сейчас он пробился в чем-то другом, но меня задели за живое две его песни. Одна о странной девушке тридцати дет, которая не хочет замуж, а вторая о Ленинграде. Там были примерно такие строки:

“ Голубеночек мира летает и ничто его не остановит...”, а еще:

“Одуреть, ошизеть, да и сдохнуть!”- это было как предречение нашей общей судьбы.

И вот теперь, когда я уже на полпути к означенному состоянию, когда я понимаю, что никакой строй не спасет нас от самих себя, нас истинно и вечно инакомысдящих, а теперь уже и разочарованных во всех когда либо существовавших общественных формациях, я благословляю Эдмунда, сумевшего вытащить из комнат и комнатенок и объединить весь этот немыслимый сброд, весь этот вертеп инакомыслия и словоблудия! О, Эдмунд, ты был личностью! Как нам тебя не хватает!

Когда году в восемьдесят седьмом Эдмунду предоставили официальное помещение в каком-то выселенном маленьком доме неподалеку то ли от Красных Ворот, то ли от Кировской, я стала ходить реже и реже, а потом и перестала вовсе. Комнатка была довольно неуютная. Мне не хватало чаепития, живого неформального общения, тайны, которая присутствовала раньше, когда собирались по квартирам как какие-то братья и сестры. Да и народ пошел другой, помоложе, попроще. А вскоре прошел слух, что Эдмунд сильно занят, редактор газеты, и объединение свое не собирает. Думаю, что с перестройкой оно дошло до логического конца.

А потом я прочла в газете о его гибели.

О Эдмунд! Плачут ли о тебе твои шесть жен и N детей? Услышь одинокий плач блудной сестры твоей Надежды. Да будет земля тебе пухом!

 Надежда Лукьянова

                                                                                                                                                                      Станислав Семенов

 

С ОТКРЫТЫМ ЗАБРАЛОМ

 повесть

 

Мне показалось, что я попал во дворец царского прошлого и вокруг меня мелькают, голубые мундиры и слышится смех прекрасных дам и голоса гусаров.

После глубокого заточения в подземелье. Как в стихотворении Пушкина: "Без слез, без веры, без любви."

Это сейчас понимают, что то время было время глубокого застоя, а тогда оно преподносилось как время высоких идеалов и самых верных идей. Народ уже стал спиваться, лепя всякое про всякого по  углам. По скажи это вслух? На собраниях все сидели с каменными, непроницаемыми лицами и голосовали только за. Я сам слышал, как в книжном магазине через чур влиятельная жена говорила своему подопечному муж: "Ты и тот том трудов Брежнева возьми и проштудируй дома. Выступишь с докладом." И таких проходимцев, принимающих всякую веру, лишь бы вылезти вверх, было много.

Так лезло вверх всякое отребье. И ненависть, что переполняла меня, не находила выхода. Даже "Голос Америки" не давали слушать. Волну глушили, а когда что-то все-таки прорывалось в эфир, к приемнику подскакивал отец и вне себя от ярости, грубо орал на меня:

“Ты что, совсем того? Рехнулся? Из-за тебя и нас привлекут к ответственности."

Стояли глубокие застойные времена Брежнева, а отец, человек сталинской закалки, все еще жил старыми понятиями чего можно говорить- и чего нельзя. Кроме того, что он был коммунистом, он вдвойне усугублял беспросветность моей жизни тем, что пил и пил основательно, как в старые застойные времена. А, выпив, становился в позу незатейливого оратора и по-младенчески невинно - глубокомысленно восклицал: "А ты знаешь, что такое партия? Это наша чистота," - и, многозначительно замирая, замолкал, с торжеством глядя на. меня.

Отовсюду неслось: "Партия, партия", - и казалось, что уже не во что верить, и кроме партии и от нее никуда не деться.

Я в то время ходил с замученным видом я уже даже как-то не верилось, что могу дождаться чего-то лучшего в жизни. А тут один товарищ по работе, Боря, с бегающими глазами, который, казалось, никак не мог сосредоточиться на чем-то одном, почитал мои стихи, панибратски рассмеялся и воскликнул: "А что? Ничего. Я тут с женщиной одной познакомился, а она близко состоит к миру искусства, посещает ЛИТО. Так вот я думаю, а не затащить ли и тебя на ЛИТО?"

И ЛИТО состоялось. Как праздник. Когда только добирался до назначенного места, а оно собралось среди своих знакомых по квартир, мне казалось, что на улице весело подмигивают огоньки, а свет реклам растекается по-особому мягком и уютно. К как только я вошел в квартиру, мне показалось, хаос что по-особому мелодично и в унисон звякнула шпора гусарского сапога.

И лица, лица в светлых огнях в непринужденной беседе изъясняющиеся о том, что сейчас потребление водки на душу населения в несколько лаз больше, чем в царской России, что в Афганистане наши пограничные войска пропускают душманов с наркотиками за определенную мзду, что у нас имеются подпольные публичные дома.

Один с оптимистичным видом только что вернувшийся из командировки из Ленинграда, рассказывал: "У меня дружок в Ленинграде работает в бассейне. Воду регулирует. А наши шишки приезжают со своими шлюхами, раздеваются догола, разбегаются и с ходу сигают в бассейн. Однажды дружок забылся и налил одного кипятку. Но все-таки во время попробовал воду и чуть не упал в обморок. Еще бы немного, и те бы купальщики нырнули в кипяток. Тогда бы дружка, работающего в бассейне, похоронили с концами".

Кто-то заметил, что шишек в бане, когда они приезжают в Узбекистан, обслуживают двенадцатилетние, тринадцатилетние девочки.

Хозяйка, Аня Саид Шах, пишущая высокую поэзию, человек искусства, ищущая с соучастием в глазах родственность в мыслях и чувствах, пригласила к столу: "Товарищи, подходите, не стесняйтесь. Перекусим, наберемся сил перед заседанием."

За столом, богато обставленнном различными консервированными блюдами, перед стеной, на которой под иконой висели лапти, различные спорные моменты в нашей жизни обнаружились с новой силой. И вместе а сельдью "иваси" информационные сообщения приобретали такую аппетическую остроту, что я как ел, так и слушал. И в то же время мне казалось, что в скором времени к подъезду подкатит черная машина КГБ и нас одного за другим будут выводить из квартиры, затолкают в нее и увезут. По ничего такого не происходило.

А наоборот, слово предоставили гению местного масштаба, доценту кафедры МГУ Чанышеву под псевдонимом Прохожий. Элеонора Белевская, знакомая Бориса, который привел меня на ЛИТО, поэтесса и художница, выставляющая картины на выставки, духовный мир которой жил в выражении ее лица, с сарказмом в глазах произнесла: "Все считают его уровень в поэзии не ниже Вознесенского, но я считаю, что он остановился на определенном пределе и до Вознесенского не дотягивает."

Я тоже с некоторой иронией приготовился слушать стихи: знаем этих гениев. Но вот Прохожий начал читать и я замер, оглушенный, ничего не слыша кроме того, что он произносил, чеканя рифму. Ничего подобного я до сих пор не слышал. И я это в самые застойные времена, которые в то-то время преподносились нам как время высоких идеалов.

Ты, философ, денежки гребешь
Тем, что истину от всех скрываешь.
Что не знаешь ты преподаешь.
Не преподаешь лишь то, что знаешь.

Или:             "Наши души невидимы.
                    Наши души ад сами.
                    Из души только выйдем мы,
                    и нас тут же посадят.”

Или:             “Стою на площади Сенатской,
                    Где к удовольствию туристов
                    Был ликвидирован левацкий

                    мятеж наивных декабристов."

Обсуждение прочитанного шло по кругу. Дали и мне почитать мои вирши. Я писал в основном сатиру. Пока в меру своей задавленности жаловался на то, что в транспорте толкают, на то, что оклад маловат, если ты не рыжий.

Бледная, худая девица от всяких писчебумажных работ точно махнула рукой, заявила: "Поэзии тут и не ночевало."

Гуков, который сколько захочешь мог выпить водки и тут же пьянел от пива, ощетинясь бородкой, невразумительно бормотал: “Гавно. Гавно”.

А энергичная девица с оптимизмом в голосе и в фигуре, тут же сочинила эпиграмму:

"У кого какой талант писать стихи,
А я про то, как жмут мне сапоги",

Но тут встал Эдмунд Иодковский, председатель ЛИТО, которого в первый раз увидел, энергично тряхнув головой, звонко произнес: "Разве это стихи," - и прочитал их чьи-то стихи о том, как дернулись дуги проводов. И сам весь как пафос стихов, как синий мир вечера за окном во вспышках электродуг так сильно произнес еще какую то фразу о том, что такое поэзия, что я почувствовал ничтожество своей души.

Но тут встал инженер и, пытливо посмотрев на всех, как у себя в отделе, копаясь в схемах, удивленно произнес: "А мне, товарищи, нравятся эти стихи. Они мне близки и понятны."

И обсуждение разгорелись с новой силой. Гуков, упираясь взглядом в собеседников, упрямо твердил: "Гавно. Гавно."

Кто-то восклицал: "А я не согласен," - и приводил на память строчку из моих стихов и добавлял, - разве плохо?"

Домой я летел как на крыльях. Хотелось творить и написать так, что все бы ахнули. А на следующий день начал. Первое стихотворение написал под названием "Безземельный крестьянин без деревни". И в том же духе пошел писать дальше.

Даже на партию замахнулся в том смысле, что партия не дает мне веры в жизни, чувствовать себя сильным и справедливым.

Отец ходил и подозрительно косился на меня. А тут к мене приехали родственники. Надя, моя жена, к моим стихам относилась настороженно. Слишком запрограммированная в жизни она не воспринимала их как искусство. А тут ее сестра с мужем разлили по бокалам вино, в голове зашумело, и Надя, блеснув с интересом глазами, вдруг воскликнула: “А мой Вячеслав пишет стихи. Может быть попросим почитать его?"

Я для приличия отнекивался, но все настаивали. Особенно муж сестры. Представительный как какой-нибудь общественный деятель, он с некоторой театральной аффектностью восклицал: "Просим. Просим."

Ну я и начал. Отца с матерью не было, а то бы они меня остановили. Они-то как чуть что не то, не в духе лозунгов и криков: "Да здравствует," - и так далее, орали на меня: "Ты что, хочешь, чтобы тебя посадили?"

А тут я и сам, чувствуя, что слитком далеко затея, переминался с ноги на ногу, мысли метались, но муж Надиной сестры очень авторитетно провозглашал: "А что? Очень хорошие стихи. Особенно про Пушкина. Что в наше время убивают наших Пушкиных. А что, не бывает?"

Но на следующий день, как только я зашел в зал КБ и сел на стул, сзади ко мне подкралась Копылова, тронула меня за волосы так, что я вздрогнул от неожиданности, и убедительно промолвила: "Покажи-ка, что за стихи ты пишешь. Хотелось бы посмотреть."
Я насторожился и коротко ответил: "У меня с собой нет. Дома. В обед могу принести." А про себя подумал: откуда она знает про то,
что пишу? О стихах я поведал в отделе одному парню, но он ни с какой стороны не контактирует с Копыловой. Не подходит к ней. И дома в обед я собрал стихи про березку, про тополя и некоторые на гражданские темы, самое смелое из которых про безземельного крестьянина, который пил оттого, что не хотел работать. А не хотел работать от того, что пил. Я думал, за такое бы не забрали. Потом подошел к Копыловой, сунул ей свои стихи и прибавил: "Вот. Возьмите”.
Копылова с многообещающей улыбочкой пропела: "Почитаем. Почитаем
".
Я отошел, но часа через два подошел к ней и спросил:
"Ну как? Понравилось?"
Копылова выжидающе посмотрела и ответила: "Я еще не
со всеми ознакомилась, после отдам."

                    (продолжение следует. Планируется создать и отдельную страницу Ст.Семенова)

К началу страницы

Контактная информация

e -mail
kurushin@mail.ru

Web адрес
http://www.ioso.ru/ipso/phenix

К началу страницы

Курушин А.А.
Последняя модификация: июня 09, 2004.